Добо пожаловать, Гость!
"Ճանաչել զ`իմաստութիուն և զ`խրատ, իմանալ զ`բանս հանճարոյ"
Մեսրոպ Մաշտոց, 362 - 440 մ.թ

"Познать мудрость и наставление, понять изречение разума"
Месроп Маштоц, создатель армянского алфавита, 362 - 440 г. от Рождества Христова.
Главная » 2016 » Май » 19 » СААДИ. Лирика. ГАЗЕЛИ.
12:16
СААДИ. Лирика. ГАЗЕЛИ.
1

В зерцале сердца отражен прекрасный образ твой.
Зерцало чисто, дивный лик пленяет красотой.

Как драгоценное вино в прозрачном хрустале,
В глазах блистающих твоих искрится дух живой.

Воображение людей тобой поражено,
И говорливый мой язык немеет пред тобой.

Освобождает из петли главу степная лань,
Но я захлестнут навсегда кудрей твоих петлей.

Так бедный голубь, если он привык к одной стрехе,
Хоть смерть грозит, гнезда не вьет под кровлею другой.

Но жаловаться не могу я людям на тебя,
Ведь бесполезен плач и крик гонимого судьбой.

Твоей душою дай на миг мне стать и запылать,
Чтоб в небе темном и глухом сравняться с Сурайей.

Будь неприступной, будь всегда, как крепость в высоте,
Чтобы залетный попугай не смел болтать с тобой.

Будь неприступной, будь всегда суровой, красота!
Дабы пленяться пустозвон не смел твоей халвой.

Пусть в твой благоуханный сад войдет лишь Саади!
И пусть найдет закрытым вход гостей осиный рой.

4

Коль спокойно ты будешь на муки страдальца взирать —
Не смогу я свой мир и душевный покой отстоять.

Красоту свою гордую видишь ты в зеркале мира, —
Но пойми: что влюбленным приходится претерпевать!

О, приди! Наступила весна. Мы умчимся с тобою,
Бросим сад, и в пустыне оставим других кочевать.

Почему над ручьем не шумишь ты густым кипарисом?
Кипарисом тебе подобает весь мир осенять.

Ты такой красотою сияешь, таким совершенством,
Что и красноречивым каламом их не описать.

Ты подобна бутону белой розы, а нежностью стана —
Кипарису: так дивно ты гибка, и тонка, и стройна.

Нет, любой твоей речи я ни словом не стану перечить,
Без тебя нет мне жизни, без тебя и светлая радость бедна.

Я всю ночь до рассвета просидел, своих глаз не смыкая,
К Сурайе устремляя блеск очей-близнецов - из окна.

Ночь и светоч зажженный, — вместе радостно им до рассвета
Любоваться тобою, упиваться, не ведая сна.

Перед кем изолью свои жалобы? Ведь по закону
Шариата влюбленных — на тебе за убийство вина.

Ты похитила сердце обещаний коварной игрою...
Скажешь: племенем Са’да так разграблена вражья казна.

Не меня одного лишь — Саади’ — уничтожить ты можешь,
Многих верных... Но сжалься! Ты ведь милостью дивной полна!

6

Мы живем в неверье, клятву нарушая то и знай.
Всемогущий! Это слово ты забвенью не предай!

Клятву верных нарушает и цены любви не знает
Низкий духом, кто средь верных оказался невзначай.

Если в день суда на выбор мне дадут, мол, что желаешь?
Я скажу: подругу дайте! Вам отдам небесный рай:

Пусть расстанусь с головою, но любви останусь верным,
Даже в час, когда над миром грянет ангела карнай.(73)

Умирал я, но здоровым стал, едва пришла подруга.
Врач! Подобным мне — недужным — ты бальзама не давай!

Болен я. Но ты явилась и болезни удивилась.
Исцели меня, вопросов праздных мне не задавай!

Ветерок, что веет в пуще, позабудет луг цветущий,
Если кос твоих коснется благовоннйх, словно май.

И зубами изумленья разум свой укусит палец,
Если ты с лица откинешь кисеи летучий край.

Мне отрада пред тобою пламенеть, сгорать свечою.
Не гаси меня до срока, с головы до ног сжигай!

Не для глаз недальновидных красота, но ты,о мудрый,
Кисти самого аллаха след в ней тайный различай.

Взоры всех к тебе стремятся, но любовь и откровенье
Не для низких себялюбцев, не для наглых черных стай.

Ты у Саади, о верный, научись живому чувству,
На моей могиле бедной мандрагоры насаждай.

Темным душам недоступны все восторги опьяненья,
Прочь уйди, советчик трезвый, в пьянстве нас не упрекай.

(73)Над миром грянет ангела карнай. — Имеется в виду так называемый судный день, когда
восстанут все мертвые.


7

Терпенье и вожделенье выходят из берегов.
Ты к страсти полна презренья, но я, увы, не таков.

Сочувствия полным взглядом хоть раз на меня взгляни,
Чтоб не был я жалким нищим в чертоге царских пиров.

Владыка жестокосердный рабов несчастных казнит,
Но есть ведь предел терпенья и в душах его рабов.

Я жизни своей не мыслю, любимая, без тебя.
Как жить одному, без друга, средь низменных и врагов?

Когда умру, будет поздно рыдать, взывать надо мной,
Не оживить слезами убитых стужей ростков.

Моих скорбей и страданий словами не описать,
Поймешь, когда возвратишься, увидишь сама — без слов.

Дервиш богатствами духа владеет, а не казной.
Вернись! Возьми мою душу, служить я тебе готов!

О небо, продли подруге сиянье жизни ее,
Чтоб никогда не расстались мы в темной дали веков.

В глазах Красоты презренны богатство и блеск владык,
И доблесть и подвиг верных, как ни был бы подвиг суров.

Но если бы покрывало упало с лица Лейли, —
Врагов Меджнуна убило б сиянье ее зрачков.

Внемли, Саади, каламу своей счастливой судьбы
И, что ни даст, не сгибайся под ношей ее даров!

8

Я нестерпимо жажду, кравчий! Скорей наполни чашу нам
И угости меня сначала, потом отдай ее друзьям.

Объятый сладостными снами, ходил я долго между вами,
Но расставался с друзьями: «Прощайте», — молвил прежним снам.

Перед мечетью проходила она, и сердце позабыло
Священные михраба своды, подобные ее бровям.

Я не онагр степной, не ранен, ничьей петлей не заарканен,
Но от стрелы ее крылатой по вольным не уйду степям.

Я некогда испил блаженство с той, что зовется Совершенство...
Так рыба на песке, в мученьях, тоскует по морским волнам.

До пояса не доставал мне ручей, и я пренебрегал им;
Теперь он бурным и бездонным вдруг уподобился морям.

И я тону... Когда ж судьбою я буду выброшен на берег —
О грозном океанском смерче в слезах поведаю я вам.

И вероломным я не стану и не пожалуюсь хакану,
Что я сражен ее очами, подобно вражеским мечам.

Я кровью сердца истекаю, от ревности изнемогаю,
Так бедный страж дворца рыдает, певцам внимая по ночам.

О Саади, беги неверной! Увы... Ты на крючке, как рыба, —
Она тебя на берег тянет; к ней — волей — не идешь ты сам.

9

Коль с лица покров летучий ты откинешь, моя луна,
Красотой твоею будет слава солнца посрамлена.

Сбить с пути аскета могут эти пламенные глаза,
А от глаз моих давно уж отогнали отраду сна.

И давно бразды рассудка уронила моя рука.
Я безумен. Мне святыня прежней истины не видна.

Но Меджнуна не избавит от мучений встреча с Лейли,
Изнуренному водянкой чаша полная не полна.

Тот не искренний влюбленный, кто не выпьет из милых рук
Чашу огненного яда вместо искристого вина.

Как жалка’ судьба лишенных человечности и любви!
Ведь любовь и человечность — неразрывная суть одна.

Принеси огня скорее и собрание озари!
А с пустых руин налога не потребует и казна.

Люди пьют вино надежды, но надежд они лишены.
Я не пью, душа любовью к ней навеки опьянена.

Саади в себе не волен, он нахлестнут петлей любви,
Сбит стрелой, чьим жалом ярость Афрасьяба сокрушена.

11

В дни пиров та красавица сердце мое привлекла,
Кравчий, дай нам вина, чтобы песню она завела.

В ночь на пиршестве мудрых ты нас красотой озарила.
Тише! Чтобы кутилы не знали, за кем ты ушла!

Ты вчера пировала. Все видят — глаза твои томны.
Я от всех утаю, что со мною вино ты пила.

Ты красива лицом, голос твой мое сердце чарует,
Хорошо, что судьба тебе голос волшебный дала.

Взгляд тюрчанки — стрела, брови темные выгнуты луком.
Боже мой! Но откуда у ней эти лук и стрела ?

Я — плененный орел, я сижу в этой клетке железной.
Дверцу клетки открой. И свои распахну я крыла!..

Саади! Был проворен в полете, а в сети попался;
Кто же, кроме тебя, мог поймать его, словно орла?

12

Я влюблен в эти звуки, в этот сердце мне ранящий стон.
Я беспечен; и день мой проплывет неясно, как сон.

Ночи... Ночи бессонные в ожиданье моей светлоокой,
Но тускнеет пред нею свет, которым весь мир озарен.

Если вновь приведется мне лицо ее нежное видеть —
Сам себя я счастливым буду звать до скончанья времен.

Я — не муж, если скрою свою грудь от камней порицанья,
Муж душой своей твердой, как щитом, от копья огражден.

Не изведав несчастий, не достигнешь заветного счастья,
Кто дождался Новруза, стужу зимнюю вытерпел он.

Хоть жнецы были мудры, но Лейли они тайны не знали.
Лишь Меджнун ее ведал, кем был весь урожай их спален.

Сонм влюбленных, что верой и богатствами мира играет,
Жатвы не собирает, а несметным добром наделен.

Ты другого арканом уловляй! Мы же — верные слуги,
Ведь не нужно треножить скакуна, что давно приручен.

День вчерашний умчался, ну, а завтра пока не настало.
Саади, лишь сегодня ты и волен в себе и силен!

13

О, если бы мне опять удалось увидеть тебя ценою любой,
На все времена до судного дня я был бы доволен своею судьбой!

Но вьюк с моего верблюда упал... В туманную даль ушел караван.
Я брошен толпой вероломных друзей, что заняты были только собой.

Когда чужестранец в беду попадет, ему и чужой сострадает народ.
Друзья же обидели друга в пути, покинув его в пустыне глухой.

Надеюсь я •— долгие дни пройдут, раскаянье тронет души друзей.
Я верю — придут они, друга найдут, измученные своею нуждой.

Ведь воля — о муж, — это воля твоя! Захочешь — воюй, захочешь — мирись.
Я волю свою давно зачеркнул — иду за тобой безвестной тропой.

А кто на чужбине осла завязил в трясине и сам свалился без сил,
Ты молви ему, что в сладостном сне увидит он край покинутый свой.

Ты счастья, ты радости ищешь себе. На образ красавицы этой взгляни!
А если взглянул — с отрадой простись, навеки забудь свой сон и покой.

Огнепоклонник, и христианин, и мусульманин — по вере своей, —
Мо’лятся Кы’бле своей. Только мы, о пери, твоей пленены красотой!

Я прахом у ног ее пасть захотел. «Помедли! — она промолвила мне. —
Я не хочу, чтоб лежал ты в пыли и мучился вновь моею виной!»

Я гурию-деву увидел вчера, которая в сборище шумном друзей
Сказала возлюбленному своему, поникшему горестно головой:

«Желанья ты хочешь свои утолить? Ты больше ко встрече со мной
не стремись!
Иль вовсе от воли своей откажись, тогда насладишься любовью со мной».

Коль сердце печаль свою в тайне хранит, то, кровью оно истекая, горит.
Не бойся предстать пред глазами врагов, открыто, с израненною душой.

Пусть море мучений клокочет в тебе, но ты никому не жалуйся, друг,
Пока утешителя своего не встретишь ты здесь — на дороге земной.

О стройный, высокий мой кипарис, раскрой окрыленные веки свои,
Чтоб тайны покров над скорбью моей я снял пред тобой своею рукой!

Друзья говорят: «Саади! Почему ты так безрассудно любви предался’?
Унизил ты гордость и славу свою пред этой невежественной толпой».

Мы в бедности, мы в униженье, друзья, и гордость и славу свою утвердим!
Но каждый из нас — по воле своей — пусть выберет сам тот путь иль иной.

14

Что не вовремя, ночью глухой барабан зазвучал?
Что, до света проснувшись, на дереве дрозд закричал?

Миг иль целую ночь приникал я устами к устам...
Но огонь этой страсти пылающей не потухал.

Я и счастлив и грустен. Лицо мое, слышу, горит.
Не вмещается в сердце все счастье, что в мире я взял.

Головою склоняюсь к твоим, о мой идол, ногам.
На чужбину с тобой я ушел бы и странником стал.

О, когда бы судьба помирилась со счастьем моим,
Онемел бы хулитель и низкий завистник пропал.

В мир явился кумир. И прославленный ваш Саади
Изменился душой, — поклоняться он идолу стал.

15

Мне опостылело ходить в хитоне этом голубом!
Эй, друг, мы осмеем ханжей с их «святостью» и плутовством.

Кумиру поклонялись мы, весь день молитвы бормоча.
Ты нас теперь благослови — и мы свой идол разобьем.

Средь юных я хочу сидеть, и пить вино, и песни петь,
Чтобы бежала детвора за охмелевшим чудаком.

В служенье верен был Китмир, из пса он человеком стал,(74)
А возгордившись, Валаам из человека станет псом.

В простор пустынь меня влечет из этой душной тесноты,
Несется радостная весть ко мне с рассветным ветерком.

Пойми, когда разумен ты! Не прозевай, когда ты мудр!..
Возможно, лишь одним таким ты одарен счастливым днем,

Где одноногий кипарис шумит, колеблясь на ветру,
Пусть пляшет юный кипарис, блистая чистым серебром.

Ты утешаешь сердце мне, ты радуешь печальный взор,
Но разлучаешь ты меня с покоем сердца, с мирным сном!

Терпенье, разум, вера, мир теперь покинули меня,
Но может ли простолюдин взывать пред Кейевым шатром?

Пусть льется дождь из глаз твоих, и в молниях — гроза скорбей,
Ты пред невеждой промолчи, откройся перед мудрецом.

Смотри: не внемлет Саади укорам низких и лжецов.
Суфий, лишения терпи! Дай, кравчий, мне фиал с вином!


(74)В служение верен был Китмир, из пса он человеком стал. — По христианской легенде, заимствованной кораном, семь отроков — сыновей эфесского вельможи отказались от идолопоклонничества и за это держали ответ перед императором Децием. Стремясь избежать казни, они укрылись со своей собакой Китмиром в пещере и долгие годы провели там во сне. Собака охраняла пещеру триста девять лет и якобы научилась говорить, стала фактически человеком.

16

Тяжесть печали сердце мое томит,
Пламя разлуки в сердце моем кипит.

Розы и гиацинта мне не забыть,
В памяти вечно смоль твоих кос блестит.

Яда мне горше стал без тебя шербет,
Дух мой надежда встречи с тобой живит.

На изголовье слезы я лью в ночи,
Днем — ожиданье в сердце моем горит.

Сотнею кубков пусть упоят меня,
В чаши отравы разлука их превратит.

Предан печалям, как палачам, Саади!
Не измени мне, иль пусть я буду убит!

17

Кто предан владыке — нарушит ли повиновенье?
И мяч пред човганом окажет ли сопротивленье?

Из лука бровей кипарис мой пускает стрелу,
Но верный от этой стрелы не отпрянет в смятенье.

Возьми мою руку! Беспомощен я пред тобой,
Обвей мою шею руками, полна сожаленья!

О, если бы тайны завеса открылась на миг —
Сады красоты увидал бы весь мир в восхищенье...

Все смертные пламенным взглядом твоим сражены,
И общего больше не слышно теперь осужденья.

Но той красоты, что я вижу в лице у тебя,
Не видит никто. В ней надежда и свет откровенья.

Сказал я врачу о беде моей. Врач отвечал:
«К устам ее нежным устами прильни на мгновенье».

Я молвил ему, что, наверно, от горя умру,
Что мне недоступно лекарство и нет исцеленья.

Разумные по наковальне не бьют кулаком,
А я обезумел. Ты — солнце. А я? — только тень я!

Но тверд Саади, не боится укоров людских, —
Ведь капля дождя не боится морского волненья.

Кто истине предан, тот голову сложит в бою!
Лежит перед верным широкое поле сраженья.
18

Эй, виночерпий! Дай кувшин с душою яхонта красней!
Что — яхонт? Дай мне ту, чей взгляд вина багряного хмельней!

Учитель старый, наш отец, вино большою чашей пил,
Чтоб защитить учеников от брани лжеучителей.

Скорбей на жизненном пути без чаши не перенести,
Верблюду пьяному шагать с тяжелой ношей веселей.

Ты утешаешь нам сердца. Бессмысленной была бы жизнь
Без солнца твоего лица, что солнца вечного светлей.

Что я о красоте твоей, о сущности твоей скажу?
Немеет пред тобой хвала молящихся тебе людей.

Пусть держит медоносных пчел разумный старый пчеловод.
Но тот, кто пьет из уст твоих, мед соберет вселенной всей.

Ты сердце, как коня, взяла и в даль степную угнала,
Но если сердце увела, то и душой моей владей!

Или отравленной стрелой меня ты насмерть порази,
Или спасительной стрелы душе моей не пожалей.

Предупреди меня, молю, пред тем, как выпустить стрелу,
Пред смертью дай поцеловать туранский лук твоих бровей.

Какие муки снес, гляди, с тобой в разлуке Саади,
Так обещай же встречу мне, надеждой радости повей!

Но хоть целительный бальзам затянет рану, может быть, —
Останутся рубцы от ран, как видно, до скончанья дней.

19

Кто дал ей в руки бранный лук? У ней ведь скор неправый суд.
От оперенных стрел ее онагра ноги не спасут.

Несчастных много жертв падет, когда откроешь ты колчан,
Твой лик слепит, а свод бровей, как черный лук Турана, крут.

Тебе одной в пылу войны ни щит, ни панцирь не нужны,
Кольчугу локонов твоих чужие стрелы не пробьют.

Увидев тюркские глаза и завитки индийских кос,
Весь Индостан и весь Туран на поклонение придут.

Покинут маги свой огонь, забудут идолов своих;
О идол мира, пред тобой они курильницы зажгут.

На кровлю замка можешь ты забросить кос твоих аркан,
Коль башни замка под твоим тараном гневным не падут.

Я был, как на горах симург. Но ты меня в полон взяла.
Так когти сокола в траве индейку горную берут.

Уста увидел я. И лал в моих глазах дешевым стал.
Ты слово молвила — пред ним померкли перл и изумруд.

Твои глаза громят базар созвездий вечных и планет.
Где чудеса творит Муса, убогий маг, — при чем он тут?

Поверь, счастливую судьбу не завоюешь силой рук!
Запечатленный тайны клад откапывать — напрасный труд.

О Саади! Ты знаешь; тот, кто сердце страсти отдает, —
И нрав избранницы снесет, и сонмище ее причуд.

20

Не нужна нерадивому древняя книга познанья,
Одержимый не может вести по пути послушанья.

Пусть ты воду с огнем — заклинания силой — сольешь,
Но любовь и терпенье — немыслимое сочетанье.

Польза глаз только в том, чтобы видеть возлюбленной лик.
Жалок зрячий слепец, что не видит кумира сиянье.

Что влюбленному хохот врагов и упреки друзей?
Он тоскует о дальней подруге, он жаждет свиданья.

Мил мне светлый весенний пушок этих юных ланит,
Но не так, как онагру весенней травы колыханье.

В некий день ты пришла и разграбила сердце мое,
Потерял я терпенье, тоска мне стесняет дыханье.

Наблюдай всей душою кумира приход и уход,
Как движенье планет, как луны молодой нарастанье.

Не уйдет, коль прогонишь, — уйдя, возвратится она.
В этом вечном кругу непостижном — ее обитанье.

Не прибавишь ни слова ты в книге печали моей,
Суть одна в ней: твоя красота и мое пониманье.

Саади! О, как долго не бьет в эту ночь барабан!
Иль навек эта ночь? Или это — любви испытанье?

21

Нет, истинно царская слава от века ущерба не знала,
Когда благодарность дервишам и странникам бедным являла.

Клянусь я живою душою! — осудит и злой ненавистник
Того, чья калитка для друга в беде запертою бывала.

Нет, милость царей-миродержцев от прежних времен и доныне
Из хижины самой убогой всегда нищету изгоняла.

А ты меня все угнетаешь, ты жизнь мою горько стесняешь.
Ну что ж! Я тебе благодарен за боль, за язвящие жала.

Заботятся люди на свете о здравии, о многолетье.
Ценою здоровья и жизни душа моя все искупала.

Невежда в любви, кто ни разу мучений любви не изведал
И чья на пороге любимой в пыли голова не лежала.

Вселенную всю облетела душа и примчалась обратно.
Но, кроме порога любимой, пристанища не отыскала.

О, внемли моленьям несчастных, тобою покинутых в мире!
Их множество шло за тобою и прах твоих ног целовало.

Не видел я платья красивей для этого бедного тела,
И тела для пышного платья прекрасней земля не рождала.

Коль ты ослепительный лик свой фатою опять не закроешь,
Скажи: благочестье из Фарса навеки откочевало.

Не мучь меня болью разлуки, ведь мне не снести этой муки —
Ведь ласточка мельничный жернов вовек еще не подымала.

Едва ли ты встретишь на свете подобных — мне преданно верных.
Душа моя, верная клятве, как в бурю скала, устояла.

Услышь Саади! Он всей жизнью стремится к тебе, как молитва.
Услышь! И надежды и мира над ним опусти покрывало!

22

Я лика другого с такой красотой и негой такой не видал,
Мне амбровых кос завиток никогда так сердце не волновал.

Твой стан блистает литым серебром, а сердце, кто знает — что в нем?
Но ябедник мускус дохнул мне в лицо и тайны твои рассказал.

О пери с блистающим ликом, ты вся — дыхание ранней весны.
Ты — мускус и амбра, а губы твои — красны, словно яхонт и лал.

Я в мире скиталец... И не упрекай, что следую я за тобой!
Кривому човгану желаний твоих мячом я послушным бы стал.

Кто радости шумной года пережил и горя года перенес,
Тот весело шуму питейных домов, и песням, и крикам внимал.

Всей жизни ценой на базаре любви мы платим за сладкий упрек,
Такого блаженства в пещере своей отшельник бы не испытал.

Не ищет цветник взаймы красоты, живет в нем самом красота,
Но нужно, чтоб стройный, как ты, кипарис над звонким потоком стоял.

О роза моя! Пусть хоть тысячу раз к тебе возвратится весна,
Ты скажешь сама: ни один соловей так сладко, как я, не певал.

Коль не доведется тебе, Саади, любимой ланит целовать,
Спасение в том, чтобы к милым ногам лицом ты скорее припал.

23

Встань, пойдем! Если ноша тебя утомила —
Пособит тебе наша надежная сила.

Не сидится на месте и нам без тебя,
Наше сердце в себе твою волю вместило.

Ты теперь сам с собой в поединок вступай! —
Наше войско давно уж оружье сложило.

Ведь судилище верных досель никому
Опьянение в грех и вину не вменило.

Идол мира мне преданности не явил —
И раскаянье душу мою посетило.

Саади, кипариса верхушки достичь —
Ты ведь знал — самой длинной руки б не хватило!

24

Я в чащу садов удалился, безумьем любви одержимый.
Дыханьем цветов опьяненный, забылся — дремотой долимый.

Но роза под плач соловьиный разорвала’ свои ризы,
Раскаты рыдающей песни бесследно покой унесли мой.

О ты, что в сердцах обитаешь! О ты, что, как облако, таешь,
Являешься и исчезаешь за тайною неисследимой!

Тебе принеся свою клятву, все прежние клятвы забыл я.
Обетов и клятв нарушенье — во имя твое — несудимо.

О странник, в чьих по’лах застряли шипы одинокой печали,
Увидя цветущий весенний цветник, обойди его мимо.

О, сваленный с ног своим горем, дервиш безнадежно влюбленный,
Не верь ни врачам, ни бальзаму! Болезнь твоя неисцелима!

Но если любовь нам запретна и сердца стремление тщетно,
Мы скроемся в дикой пустыне, ветрами и зноем палимой.

Все остро-пернатые стрелы в твоем, о кумир мой, колчане
Пронзят меня... Жертв твоих сонмы умножу я, раной томимый.

Кто взглянет на лик твой, на брови, подобные черному луку,
Пусть мудрость свою и терпенье подымет, как щит нерушимый.

«Зачем, Саади, ты так много поешь о любви?» — мне сказали.
Не я, а поток поколений несметных поет о любимой!

25

Когда б на площади Шираза ты кисею с лица сняла,
То сотни истых правоверных ты сразу бы во грех ввела.

Тогда б у тысяч, что решились взглянуть на образ гвой прекрасный,
У них у всех сердца, и разум, и волю б ты отобрала.

Пред войском чар твоих я сердце открыл, как ворота’ градские,
Чтоб ты мой город разрушенью и грабежу не предала.

Я в кольцах кос твоих блестящих запутался стопами сердца,
Зачем же ты, блестя кудрями, лучом лица меня сожгла?

Склонись, послушай вкратце повесть моих скорбей, моих страданий!
Ведь роза, освежась росою, стенанью жаждущих вняла.

Но ветер, погасив светильник, вдаль беспечально улетает.
Печаль светильни догоревшей луна едва ль бы поняла.

Пусть отдан я на поруганье, но я тебя благословляю,
О, только б речь сахарноустой потоком сладостным текла.

Насмешница, задира злая, где ныне смех твой раздается?
Ты там — на берегу зеленом. Меня пучина унесла.

Я пленник племени печалей, но я не заслужил упреков.
Я ждал — ты мне протянешь руку, ведь ты бы мне помочь могла.

При виде красоты подруги, поверь, терпенье невозможно.
Но я терплю, как терпит рыба, что на песке изнемогла.

Ты, Саади, на воздержанье вновь притязаешь? Но припомни.
Как притязателей подобных во все века толпа лгала!

26

До рассвета на веки мои не слетает сон.
О, пойми, о, услышь, ты — чей временем взгляд усыплен.

Толпы жаждущих умерли там, в пустынных песках,
Хоть из Хиллы Куфийской поток в пески устремлен.

Ты — с натянутым луком, обетам ты неверна,
Разве это клятва асхабов, чье слово закон?

Без тебя мое тело колючки пустыни язвят,
Хоть лежу я на беличьих шкурах, в шелка облачен.

Как к михрабу глаза правоверных обращены.
Так мой взгляд на тебя обращен, лишь в тебя я влюблен.

Сам по собственной воле жертвою страсти я стал,
Стариком в этой школе подростков попал я в полон.

Смертным ядом, из розовой чаши ладоней твоих,
Я, как сладким гулабом, как чистым вином, упоен.

Я — безумец. Близ кельи красавиц кружусь я всю ночь.
Мне привратник с мечом и копьем его жалким смешон.

Нет, никто и ничто Саади не властно убить,
Но разлукой с любимой высокий дух сокрушен.

27

Не беги, не пренебрегай, луноликая, мной!
Кто убил без вины — отягчил свою душу виной.

Ты вчера мне явилась во сне, ты любила меня,
Этот сон мне дороже и выше всей яви земной.

Мои веки в слезах, а душа пылает огнем,
В чистых водах — во сне я, а днем — в беде огневой.

Слыша стук у дверей моих, думаю: это она.
Так мираж умирающих манит обманной водой.

Для стрелы твоей цель хороша — дерви’ша душа.
Кровь его на ногтях твоих рдеет багряною хной.

Твоя речь, как река, в беспредельность уносит сердца,
Что же соль ты на раны мне сыплешь беспечной рукой?

Ты прекрасна, и роскошь одежды лишь портит тебя,
Кисея на лице, словно туча над ясной луной.

Эту за ухом нежную впадинку ты позабудь,
Ты приникни к поле, пропитай ее красной росой.

Да, тюрчанка соблазна полна со свечою в руке,
В сладком уединенье с тобой, с головою хмельной.

Ты бы вешнего солнца затмила сиянье и блеск.
Если б солнечный лик не скрывала густой кисеей.

Саади, если хочешь, как чанг, быть в объятьях ее, —
Претерпи эту боль, чтобы струн своих выверить строй.
Категория: Здоровье Души - Мудрость | Просмотров: 2191 | Добавил: davidsarfx | Теги: Восток., Бустан, стихи, Шираз, ГУЛИСТАН, Газели, лирика, мудрость, Саади | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar