Добо пожаловать, Гость!
"Ճանաչել զ`իմաստութիուն և զ`խրատ, իմանալ զ`բանս հանճարոյ"
Մեսրոպ Մաշտոց, 362 - 440 մ.թ

"Познать мудрость и наставление, понять изречение разума"
Месроп Маштоц, создатель армянского алфавита, 362 - 440 г. от Рождества Христова.
Главная » 2016 » Май » 28 » Аль-Харири Абу Мухаммед аль-Касим. МАКАМЫ. Бедуинская макама (двадцать седьмая).
19:02
Аль-Харири Абу Мухаммед аль-Касим. МАКАМЫ. Бедуинская макама (двадцать седьмая).
Рассказывал аль-Харис ибн Хаммам:
— Когда я был юнцом, недавно ушедшим от детства, захотелось мне пожить с бедуинами по соседству: воспринять их характер — гордый, нерабский — и наслушаться речи чисто арабской (1). И вот, приготовившись к трудам и дорогам длинным, я начал свой путь по горам и долинам. Ревущих купил я, сколько в пустыне надо, и блеющих также — целое стадо (2).
У красноречивых нашел я приют — у тех, кто, словно эмиры, привольную жизнь ведут. И стал я жить средь сынов пустыни, не боясь ни забот, ни клыков отныне: бедуины мне лучшие пастбища дали и от вражеских стрел меня защищали.
Как-то лунною ночью зашла далеко обильно дававшая мне молоко. Решил я тотчас отправиться в путь — поскорее сбежавшую вернуть. Схватил я копье и вскочил на коня, и конь галопом понес меня по голой пустыне, по лесистой долине. Но своей верблюдицы я не сыскал, хотя до самой зари скакал. Я прервал ненадолго свою ловитву — только для утренней молитвы. Снова потом я в седло вскочил — и снова коня галопом пустил. Увижу след — скачу по нему, холм впереди — на него коня подниму, всадника встречу — расспрошу, но пропажи своей не нахожу, словно спешу к колодцу напиться, а в колодце вода для питья не годится. А тут зной начал так палить, что и Гайлана заставил бы Мейю свою забыть (3): день был долгим — тени копья длинней — и жгучим — материнских слез горячей. Решил я от зноя укрыться и немного вздремнуть, прежде чем продолжить свой путь, а не то усталость свалит с коня и смерть неминучая настигнет меня.
Густое дерево привлекло мой взор, к нему я пустился во весь опор: как хорошо — и конь отдохнет, и всадник его до заката соснет! Но вдруг я путника заметил, который, наверное, то же место приметил, и путь свой явно к нему наметил. Вторженье чужого было мне неприятно, и стал я просить Аллаха, чтобы путника он повернул обратно, но потом решил о беглянке его расспросить — вдруг он укажет путеводную нить...
Когда ж подошел он ко мне поближе, я пригляделся — и с радостью вижу: сам шейх ас-Серуджи предо мной — с дорожной котомкою за спиной! И так он со мной приветлив был, что я о пропаже своей забыл: стал расспрашивать, как идут у него дела и какая судьба сюда его привела. Старец и глазом не моргнул — тут же в ответ стихи затянул:

Если хочешь узнать о моей ты судьбе,
Окажу уваженье, отвечу тебе:

Я скитаться из города в город привык —
И пауку ночных путешествий постиг.

Посох — верный мой друг, а сандалии — конь,
Мой дорожный припас — что поймает ладонь.

В том краю, куда ноги меня приведут,
Мой приятель — удача, а хан — мой приют.

Никакие печали не давят мне грудь:
Я прошедшие дни не пытаюсь вернуть.

Ты поверь, потому моя поступь легка,
Что душа от тоски и забот далека.

По ночам так спокойно и сладко я сплю,
Потому что на сердце обид не коплю.

Все равно, из какого источника пить
И в какую ловушку добычу ловить,

Но дорога одна отвратила мой взор:
Блага я никогда не куплю за позор!

Избегаю я тех, кого клонит порок
Ради благ преступить униженья порог.

Лучше жизни лишиться, в могиле лежать,
Чем бесчестьем богатство себе добывать!


Потом Абу Зейд поднял взор на меня и задал вопрос:
— Неспроста отрезал Касир свой нос? (4)
И тут я знакомцу рассказал, сколько из-за вчерашней беглянки перестрадал. А он мне в ответ:
— Что пропало, о том и печали нет! Не ищи того, что потоком времени смыло, не гляди на то, что в этом потоке уплыло, пусть это даже золото было. С тем навек простись, что из рук ушло,— чтоб оно твое сердце всю жизнь не жгло, даже если ушедший — твой брат родной или душе твоей друг дорогой.
Потом он спросил меня:
— Не пора ли нашу беседу прервать и немного поспать? Тела наши валит с ног усталость, но ничто так не снимает телесную вялость, как полуденный сон в разгаре лета — давно испытано средство это.
Я ответил:
— Если хочешь спать, я не буду тебе мешать.
Улегся он, ноги протянул и словно бы сразу крепко уснул. Я же стоянку решил охранять и на локоть оперся, чтобы случайно не задремать. Но едва язык мой бездействовать стал, как и меня крепкий сон сковал.
Поднялся я с земляной постели, когда уже звезды ярко блестели. Абу Зейда рядом я не нашел, да и мой оседланный с ним ушел... Как Якуб (5) о сыне, я горевал и, словно Набига (6), в печали не спал. Я остаток ночи безмолвно сидел и с великой тоскою на звезды глядел. Все думал о том, как я вернусь, как я пешим домой доберусь.
Когда улыбкой восток озарился, в пустынной степи верховой появился. Я несколько раз рукою ему махнул, давая знак, чтоб он ко мне завернул, но он пренебрег моим желаньем, усилив стократ мои страданья,— проехал важно в отдаленье, убив меня стрелою презренья. Но я поспешил за ним бегом: хотел, чтоб он взял меня вторым седоком. Спесивость его я стерпеть был готов, лишь бы вновь обрести желанный кров. Устал я, но всадника все же догнал и такую картину увидал: он сидит на моей верблюдице ходкой: моя потеря — его находка! Я тотчас с горба его столкнул и руку к уздечке протянул. И сказал:
— Хозяин этой верблюдицы — я. Я ищу ее, это — пропажа моя! Молоко, что из вымени ее бежит, и потомство — все мне принадлежит! Жадным, как Ашаб, не будь: только мне и себе затруднишь ты путь...
Но человек стал то нагло кричать, то унижаться, то наскакивать, то защищаться. Он то, как лев, на меня нападал, то, как собака, хвостом вилял. Но тут Абу Зейд появился нежданно, яростью, как леопард, обуянный, все круша, словно ветер ураганный.
Аллахом клянусь, я не ждал добра: случится то, что случилось вчера,— с ним явится новая беда, а он уйдет, не оставив следа. Я напомнил ему, что он днем обещал и как он ночью обет сдержал. Поспешил я задать прямой вопрос, что теперь он с собою мне принес: исправление бед или новый вред?
Абу Зейд ответил:
— Избави Аллах! Честь храню я в таких делах: кого я ранил, не добиваю, после бури ночной днем самума не посылаю. Нет, я пришел тебе сказать, что о пропаже мне удалось разузнать и что правой рукой твоею хочу я стать.
И мигом ушло мое раздражение, поскольку исправилось положение. Абу Зейду я обо всем рассказал, на противника наглого указал. Абу Зейд на него, как лев на добычу, воззрился, словно острым копьем, взглядом в него вонзился и поклялся тем, кто утро на землю шлет, что бесстыжий с позором без добычи уйдет — и будет рад, что обратно дорогу найдет, а не то Абу Зейд своему копью даст крови упрямца напиться — заставить его детей и друзей слезами залиться. Бросил в испуге недавний седок к ногам верблюдицы поводок и прочь пустился, от нас убегая, на ходу от страха ветры пуская. Сказал Абу Зейд:
— Получай своё — поскорее взберись на нее. Можешь радоваться теперь: вернулась одна из двух потерь. Запомни мои слова: одно несчастье лучше, чем два...
Продолжал аль-Харис ибн Хаммам:
— Я не знал, за коня Абу Зейда корить иль за верблюдицу благодарить? Сколько весит польза и сколько вред? Меж тем Абу Зейд приготовил ответ, как будто подслушал мои сомнения и угадал мое смущение. Он улыбнулся мне в утешение и такое сказал стихотворение:

Кротко терпишь ты меня,
Так не терпит и родня!

Огорчил тебя вчера —
Нынче радовать пора.

За добро вину прощай:
Не хвали, не упрекай!


Потом Абу Зейд добавил:
— Когда я гневный, ты только печальный; нам с тобой не сойтись — вот мой привет прощальный. И пустил он коня моего вскачь. Что тут поделаешь? Плачь — не плачь... Я на верблюдицу взобрался и до становища все же добрался после всех этих напастей — больших и маленьких несчастий.

Примечания.

(1) Как указывают биографы, аль-Харири, подобно многим другим арабским филологам, долго Жил в пустыне с кочевыми арабами, которые считались хранителями не только древних традиций, но и чистоты арабского языка, поскольку уединенная жизнь бедуинов, среди которых было много поэтов и рассказчиков, исключала влияние на их традиции и язык неарабов — сирийцев, персов, коптов и др.
(2) Ревущих купил я... и блеющих... целое стадо.— Здесь аль-Харири употребляет характерные для бедуинской поэзии эпитеты-синонимы для понятий «верблюды» и «овцы». Рассказчик намекает также на то, что он хотел не просто погостить у бедуинов, а прожить среди них долгое время, как истинный кочевник.
(3) ...и Гайлана заставил бы Мейю свою забыть...— Имеется в виду знаменитый поэт-лирик Зу-р-Румма (696—735), во многих стихах воспевавший свою возлюбленную Мейю.
(4) Неспроста отрезал Касир свой нос? — Намек на легенду о гибели пальмирской царицы Зеббы (Зенобии), обманутой Касиром, слугой ее врага Амра. Касир, отрезав себе нос и уши, явился к Зеббе, пожаловался на хозяина, будто бы изуродовавшего его без вины, и попросился к ней на службу. Войдя в доверие к Зеббе, оп впустил в ее крепость вражеское войско, и все защитники крепости были перебиты. Абу Зейд полагает, что аль-Харис, очевидно, должен иметь вескую причину, чтобы очутиться в столь незавидном положении.
(5) Якуб — библейский Иаков, имя которого не раз упоминается в Коране. Здесь намек на 12-ю суру, излагающую вариант истории Иосифа (Юсуфа), проданного братьями в рабство.
(6) Набига — известный арабский поэт второй половины VI — начала VII в. Здесь намек на одно из самых знаменитых стихотворений этого поэта, начинающееся словами: «Предоставь меня, Умейма, удручающей заботе и тягостной для меня ночи, звезды которой движутся так медленно!»
Категория: Мудрость - Здоровье Души | Просмотров: 1500 | Добавил: davidsarfx | Теги: новелла, арабская, Макамы, Аль-Харири, легенда, сказка, мудрость, Средневековая, Сказание, Восток | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar