Добо пожаловать, Гость!
"Ճանաչել զ`իմաստութիուն և զ`խրատ, իմանալ զ`բանս հանճարոյ"
Մեսրոպ Մաշտոց, 362 - 440 մ.թ

"Познать мудрость и наставление, понять изречение разума"
Месроп Маштоц, создатель армянского алфавита, 362 - 440 г. от Рождества Христова.
Главная » 2016 » Май » 28 » Аль-Харири Абу Мухаммед аль-Касим. МАКАМЫ. Александрийская макама (девятая).
21:15
Аль-Харири Абу Мухаммед аль-Касим. МАКАМЫ. Александрийская макама (девятая).
Рассказывал аль-Харис ибн Хаммам:
— Молодому дома не сидится — жаждет молодой купец нажиться. Так изведал я дороги Магриба и узнал пути Машрика (1). Не раз я в жизни рисковал, зато богатство себе собрал. Внимал я заветам мудрецов и советам умных купцов. Вот один из них — не хуже, не лучше других: «Вступая в незнакомый град, ты разузнай у самых врат, чем городской судья богат и чему он будет рад». Учтивостью я кади покорял, благоразумием к себе располагал, чтоб у меня была опора, если возникнет с кем-нибудь ссора. Старался я дружбу с кади вести, дабы свои интересы блюсти. И дружба та была неразрывна, как смесь вина с водой неразливна. Сильный дух укрепляет тело, а знакомый судья — купецкое дело.
В Александрии у кади однажды я был. Дул ветер холодный, и ливень лил. Неимущих просьбы судья разбирал, даянья богатых он им раздавал. Вдруг моложавая женщина входит к судье, безобразный старик за ней — как на узде. Сказала красавица:
— Да будет Аллах для судьи советчиком, чтобы довольны были истцы и ответчики! О судья, я — из хорошего рода, и вся родня моя благородна. Я — женщина скромная, честная, целомудрием известная. Меж мной и соседками разница есть: моих добродетелей не перечесть! Когда меня сватали мужи именитые и богачи знаменитые, мой отец насмешкой им рот затыкал и без разговоров со двора прогонял: не хотел он с ними родниться, не желал подарками их оскверниться. Он Аллаху поклялся, что будущий зять ремесло из ремесел будет знать. Но решила злая судьба моя, что женой обманщика стала я — вот этот злодей к отцу явился, клятвы давал, мастерством хвалился: «Пару жемчужин я так подберу, что пятьсот динаров за них беру!» И тут объявил отец родне, что ювелир будет мужем мне. И не подумал узнать мой отец, честен этот жених или хитрец. А плут взял меня из-под крова родного, привел под кровлю дома чужого, и тут увидала я, что ловкий мой муж любит поспать, свернувшись, как уж. Да что толковать: мой муж — лентяй, соня, бездельник и слюнтяй! Мое приданое — не одни надежды, а деньги, ковры, вороха одежды. Но муж за бесценок стал все продавать и сладкой едою живот набивать. Не только имущество в прах превратилось — сама с таким мужем вконец истомилась. И стала ему говорить: «Эй ты! Ведь мы стоим на краю нищеты. Была у тебя жена богата, а сейчас у нее на заплате заплата. Займись ремеслом! Ты поел моего, дай и мне вкусить от куска твоего!» Он сказал: «Ремесло мое нынче в застое: испортились вкусы — не в цене украшение золотое». Есть у нас сын — мальчик хороший, да от худобы на зубочистку похожий. Отец нас ни разу не накормил, слез наших ни разу не осушил. И вот муженька я к тебе привела — вконец его лень меня извела! Проверь, где правда в наших словах, и рассуди, как подскажет тебе Аллах.
Судья сказал старику:
— Ну что ж! Не оправдаешься — в тюрьму попадешь! Если жена не права, скажи. И свою правоту докажи!
Потупил было взор старик, да к смирению, видно, он не привык. Вот он засучил рукава и ринулся в бой, сказав такие слова:

Послушай рассказ удивительный мой —
И ты посмеешься, поплачешь со мной.

В натуре моей и черты нет плохой,
Зато добродетелей в ней — целый рой!

Мой род — гассаниты — прославлен судьбой.
А славный Серудж — это край мой родной.

Богатство мое — не мешок золотой,
А звонкие рифмы, что льются рекой.

Я в бездну наук погружен с головой,
Такая работа — не хуже другой.

И словно ныряльщик в пучине морской,
Ловлю я жемчужины в речи людской.

Я рву красноречия плод наливной
(Другие — лишь хворост ломают сухой).

И слов серебро под искусной рукой
Горит, словно солнечный луч золотой.

Когда-то талант сочинительский мой
Вознес меня так высоко над толпой:

Подарки текли изобильной струей,
Я дар отвергал, если он небольшой.

Сегодня талант уж не ценится мой:
На рынке поэзии полный застой,

А слава певца — это звук лишь пустой,
Никто не желает и знаться с тобой!

Теперь от поэта бездельник любой,
Как будто от падали смрадной, гнилой,

Лицо отвращает, идет стороной.
Смутился мой ум от напасти такой —

Окутала ночь меня тьмою густой.
Теперь во мне нет уже силы былой —

Тоска и забота владеют душой,
И тело истерзано злой нищетой.

Печальный, бреду я постыдной стезей —
Ведь я обездолен неправой судьбой.

И все, до последней подстилки худой,
Я продал — и сплю, укрываясь полой.

Долги мою шею стянули петлей —
Не вырваться мне из петли роковой.

Измучил однажды нас голод лихой:
Пять дней — и ни крошки во рту ни одной!

Тогда подсказал мне желудок пустой:
«Приданое — где еще выход иной?»

Но сердце так мучилось горькой виной,
Глаза увлажнялись горючей слезой.

Я все продавал по согласью с женой,
Чтоб гнев не гремел над моей головой.

Она же — ты видишь — грозит мне войной,
Как будто поверила мысли пустой,

Что долг мой — нанизывать жемчуг простой.
Иль думает, что пред отцом и родней

Бахвалился слов я обманной игрой?
Аллахом клянусь и Каабой святой,

Куда караваны стремятся чредой:
Обман мне противен, натуре прямой,

С женою лукавить — обычай не мой!
Перо неразлучно с моею рукой,

Я с детства не ведал работы иной.
Перо и бумага дружили со мной.

Не бисер низал я, не жемчуг морской —
Я рифмой вязал стих звенящий, тугой.

Я хлеб добывал не работой ручной,
А мыслью, ума преискусной игрой.

Правдиво я все изложил пред тобой —
Суди, как подскажет твой разум благой.


Старик, опустив лукавый взор, вывел в стихах последний узор. Тут судья обратился к его жене:
— Знай, твой супруг тронул сердце мне! В наши дни пресеклось племя честных и добрых, но плодится семья людей подлых и злобных. Твоего же супруга нельзя укорять: он, я считаю, лучшим под стать. Ведь честно сказал он, что задолжал, что не жемчуг, а слов череду он низал и что голод кости его глодал. Повинную голову меч не сечет, бедняка загнать в тюрьму — не расчет. Скрывающий бедность — благочестив, терпеливый — у бога в чести. Ступай домой и вину прости владельцу твоей невинности. Не горячись, побольше молчи и воле Аллаха себя поручи.
Потом из пожалованного добра судья им выделил горсть серебра и сказал:
— Да будет сей дар для вас утешением, вашей засухи живительным орошением. Стойко терпите невзгоды судьбы — и Аллах одарит вас, может быть.
Встали супруги, простились с судьей. И тут же повеселел наш герой, как пленник, расставшийся с кандалами, иль бедняк, ухвативший кошель с деньгами.
Продолжил рассказчик:
— Я Абу Зейда тотчас же узнал, когда он пред очи судьи предстал, словно солнце сквозь тучи всем заблистал. И пока они препирались с женой, я был занят мыслью такой: «Рассказать ли судье о талантах старца? Да... но вполне ведь может статься, что кади, увидев лжи позолоту, к щедрости потеряет охоту». Я сомневался и потому промолчал. Но все, что услышал, записал — на скрижалях своей души. Так пишет ангел людские грехи. Но сказал я судье, когда Абу Зейд ушел:
— Вот если бы кто вслед за ним пошел... Мы узнали бы, что он сейчас замышляет и в какую оправу свой жемчуг вставляет.
Кади тотчас послал писца, тайных сведений опытного ловца. И вскоре вернулся писец, хохоча, как камень, летящий с горы, грохоча.
— Что с тобой? — спросил судья.
Он в ответ:
— Ну и чудо же видел я! И слова какие смешные слышал!
— А что?
__ Да старик этот только вышел, мигом бросился во всю прыть да как начал в ладоши бить! А потом пустился плясать и ну во все горло распевать:

Чуть-чуть не ожгла меня беда:
Нагла ты, жена, и ябеда!

В тюрьме насиделся бы досыта я,
Да спас меня городской судья!

Тут лицо у кади повеселело, вся важность с него слетела. Он залился таким раскатистым смехом, что судейский колпак ему на ухо съехал. Когда же степенность вернулась к кади, сказал он:
— Простите меня, бога ради! О Аллах, ты рабов своих хранишь, благочестивым близость сулишь. Приблизь и учтивых к награде заветной: сделай для них тюрьму запретной!
Потом сказал:
— Вернуть старика сюда!
Писец побежал — но не нашел его и следа. Тогда молвил судья:
— Если б старик ко мне явился, за ним бы тюремный замок не закрылся. Я наградил бы его вдвойне — очень уж он полюбился мне!
Сказал аль-Харис ибн Хаммам:
— Когда я понял, что к Абу Зейду судья расположен, что новый дар ему был бы возможен, я раскаялся, как аль-Фараз-дак (2) — Навары злосчастный друг, иль Кусаий (3), со злости сломавший свой лук.

Примечания.

(1) Так изведал я дороги Магриба и узнал пути Машрика.— Машрик — Восток, Магриб — Запад. Этими названиями обозначались также восточная и западная части арабского мира.
(2) Аль-Фараздак (641—732) — арабский поэт. Про него рассказывали, что он постоянно ссорился со своей женой Наварой, но, разведясь с ней, очень об этом сожалел.
(3) Кусаий — Имеется в виду пастух аль-Кусаий, который сделал лук и ночью пошел охотиться на диких ослов. Пустив пять стрел, он решил, что не попал в ослов, так как стрелы выбивали искры из скал. Раздраженный аль-Кусаий сломал лук, а утром увидел, что ослы убиты, насквозь пронзенные стрелами.
Категория: Мудрость - Здоровье Души | Просмотров: 1703 | Добавил: davidsarfx | Теги: новелла, арабская, Макамы, Аль-Харири, легенда, сказка, мудрость, Средневековая, Сказание, Восток | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar